ЖУРНАЛ · ДРУЖЕСТВЕННОЙ · ВОДОЛЕЙКИ

из дневников Лидии Чуковской

Первая.
«Больше всех поэтов русских я люблю Блока. Не Ахматову, столь любимую; но это потому, что она – слишком я; из-за нее, например, безусловно из-за нее, я не стала поэтом. Любая моя, мною пережитая мысль, уже высказана ею с такой полнотой и силой, что «тех же щей да пожиже влей» незачем. Когда я хочу что-нибудь про себя рассказать, я могу просто заговорить ее стихами. <...> Конечно я и как личность гораздо мельче, потому что для нее существует рост, «Белый, белый Духов день» и пр. Но уж во всяком случае, то малое, что во мне есть (пытка-любовь-смерть), русская природа, Петербург – все это ею выражено. Поэтому сказать: «Ахматова мой любимый поэт» то же, что «я – мой любимый поэт».

Вторая.
«Потом < A.А. > показала мне «Поэму Горы». Я читала ей вслух. Меня поразила неуловимость этой вещи, ее безОбразность, бескрасочность: слова, слова, очень убедительная интонация, а для глаз, для воображения никакой пищи.
Я все это изложила.
- «Да, да, вот так все поэмы. «Поэма Воздуха» мне больше нравится, но та совсем заумная. А эта меня раздражает: говорит гора – без конца. И потом: какая злая вещь. Ей кто-то изменил, так она весь мир ненавидит… Нельзя же! А вы заметили – посередине – звучит Пастернак, но какой странный, не пастернаковский. Пастернак без щедрости, без детскости, без доброты…» И чуть дальше: «Снова говорили о «Поэме Горы» и ее авторе. Мое чувство такое: слова есть, описательные, а самих вещей нет. Например, нет горы, о которой столько слов».

Эта пьеса была написана одним моим хорошим знакомым в 1989 году для Ленинградского профессионального еврейского театра. Сам театр был организован на год раньше, но уходил корнями в начало восьмидесятых. О том, что в доперестроечные времена в Ленинграде существовал подпольный еврейский театр, знают немногие. Спектакли играли по квартирам, в обстановке строжайшей секретности. Отчаянно рисковали все – хозяева квартир, зрители, артисты. Собираясь на очередной спектакль, они никогда не знали, вернутся в этот день домой или нет... И все же до чего приятно думать, что сегодняшние 20-30-летние вообще не поймут, о чем я здесь говорю. Вот ссылка для тех, кому интересна эта тема.

Ну а что же такое Пуримшпиль? Спектакль на тему Пурима, веселый капустник, который разыгрывается каждый год и рассказывает чудесную историю спасения от гибели целого народа. «Отказники» 70-80-х годов впервые стали писать и ставить пуримшпили на русском языке.
( Вот один из таких пуримшпилей. )

Здешний народ давно жалуется, что мой живой журнал не дает внятного представления о своей хозяйке. Признаюсь, что никогда ничего специально не делала, чтобы затуманить или прояснить собственный жж-образ. Исповедь — совсем не мой жанр, но вспомнить двадцать более или менее случайных фактов о себе — почему бы и нет?..
( Двадцать фактов плюс несколько фотографий именинницы )
Хотелось бы услышать что-нибудь и о вас, мои френды, — в том числе о тех, кто заходит сюда редко и комментирует мало, кто регулярно и молча просматривает этот журнал; а также о тех, с кем пока не случилось взаимности, но кого, как вам кажется, мне было бы интересно почитать.

В этом опросе прошу принять участие людей, которых принято называть «творческими». Друзья и близкие таких людей, пожалуйста, опросите своих писателей, поэтов, музыкантов, художников, фотографов. Сегодня меня интересует именно их мнение, а не мнение читателей, зрителей, слушателей.

Вопрос родился из спора, который случился несколько месяцев назад, и в котором приняли участие jedynka, alienor_sm и примкнувший В.Г.

Речь шла о том, может ли действительно хороший… ну, скажем, поэт, соотнося свой дар с гением… ну, скажем, Мандельштама, ощущать себя поэтом меньшего дарования - и при этом продолжать писать свои тихие камерные стихи, ничуть не печалясь о том, что выше определенной планки ему не прыгнуть.

Один из нас говорил, что никакой уважающий себя поэт (писатель, художник, музыкант) ни при каких обстоятельствах не будет сравнивать себя ни с кем, ибо это губительно для самой идеи творчества. Что соизмерять чье-либо творчество с творчеством кого-то другого и в принципе невозможно, ибо они всегда находятся в разных плоскостях. Что подобное утверждение (Мандельштам лучше Иванова, а Иванов лучше Сидорова и т.д.) порождает кастовость в творческом цехе, потому что позволяет поэту, говорящему, что он меньше Мандельштама, утверждать: зато я крупнее Сидорова. Но поэт, который ощущает себя поэтом второго сорта (даже если он крупнее Сидорова), никогда ничего путного не напишет!

Другой соглашался с ним в том, что подобные иерархии ("А больше В, а В больше С") действительно к творчеству неприложимы. Но когда человеку есть что сказать, говорил он, то и негромкое, но свое слово значимо и имеет смысл. Почему нужно себя чувствовать непременно первым — как в спорте? Как там у Тарковского: "Загородил полнеба гений, Не по тебе его ступени, Но даже под его стопой Ты должен стать самим собой". Есть почти абсолютные очевидности: гении (=Мандельштам) и графоманы (=Асадов), а между ними — огромная территория поэзии, где произрастают самые разные, вплоть до экзотических, деревья и цветы, и вот их-то ранжировать не хочется.

Но меня интересует мнение самих деревьев и цветов. Уважаемые музыканты, поэты, писатели, художники, может ли творческий человек спокойно заниматься своим делом, сознавая скромность своего дара и твердо зная, что на определенный уровень ему не выйти никогда? Или он не сравнивает себя ни с кем, даже с признанными гениями в своей области, полагая, что это противоречит самому принципу творчества, что в творчестве нельзя быть первым или последним, а можно быть только единственным?

C наступающим Новым годом, друзья!
Сегодня мне хочется пожелать вам чуда – самых разных чудес, больших и малых. (Единственное пожелание, которое всегда сбывается!)


А это небольшой подарок для вас: Лиза Эванс – человек, который знает толк в волшебных вещах.

Нам с журналом пять лет!

Вернулась из «Русского самовара», где читал Бахыт Кенжеев — один из немногих современных поэтов, обладающих безупречным, на мой взгляд, поэтическим слухом. Но сегодня, в последний день осени (да-да, у нас тут все еще ноябрь, и именно это мгновение я и пытаюсь остановить) собиралась поговорить о другом.

Признаюсь, что я человек северный. Не потому, что родилась и выросла на севере. Родилась я, скорее, на юге. Правда, в самое безрадостное и глухое время года — в начале февраля. Это, в сущности, такое межвременье, когда одни праздники давно миновали, других еще и на горизонте не видать, на улице темень, холод и слякоть, а глаза зеленые весны видны нечетко. Да и вообще мой февраль хорош только тем, что короче других зимних месяцев. И, значит, заканчивается быстрее...

Нет, не поймите меня так, что я человек мрачный и ненавижу солнце и свет. И все же строгие питерские пейзажи мне милее развеселых московских. Таллиннские серые стрельчатые башни на фоне серого неба трогают мое сердце гораздо сильнее, чем нарядные золотые купола под небом голубым. Мне нравится неброская природа Эстонии и Карелии, эти камни, растущие, казалось бы, прямо из земли, это холодное море, эти сосны на морем…

Должна сказать, что нью-йоркский климат не ругает только ленивый; а когда хотят обругать его с особым цинизмом, обязательно вспоминают о том, что этот город находится на широте Сочи, а вот поди ж ты… Тем не менее, город все равно южный, поэтому, оказавшись в Америке, я немедленно стала искать близкие сердцу северные пейзажи.
( Read more )

Два впечатления

Вчера в «Русском самоваре» читал свои замечательные стихи замечательный Владимир Гандельсман. Вместительный зал на втором этаже не смог вместить многочисленных любителей поэзии - этих мальчиков и девочек с осмысленными лицами, которые, оказывается, в какой-то момент появились в Нью-Йорке, а я и не заметила... Альтернативный «Самовар» (в котором кормят пищей отнюдь не духовной) тоже был полон. Голос поэта, усиленный микрофоном, терялся среди доносившихся с первого этажа звона посуды и криков подвыпивших посетителей – тех самых, которые пришли поесть, а не послушать стихи. Владелец ресторана Роман Каплан был печален и жаловался на трудные времена. Как чувствовал себя поэт, вынужденный читать стихи под кабацкие выкрики, я так и не узнала. Но что некоторым из его интеллигентного вида слушателей очень хотелось выгнать некоторых особо свирепо жующих товарищей пинками под зад, это я знаю точно.

В сто первый раз пересматривая «Покровские ворота» и в сто первый раз прослушав в исполнении поэта Соева песенку «Когда я на почте служил ямщиком, был молод, имел я селедку…», по каким-то репликам сидящих рядом со мной вдруг поняла, что вообще-то силенку он имел, а вовсе не селедку… Открытие сильно меня впечатлило и опечалило, потому что всю сознательную жизнь эта «селедка» прямо-таки завораживала меня. Буйное воображение живо рисовало этого самого бородатого ямщика-Моргунова, в тельняшке и с ножом в руке развалившегося за столом, на котором между письмами и бандеролями на замасленной газетенке гордо стояла бутыль с мутноватой жидкостью на самом донышке, а рядом возлежала… ага, та самая селедка. Так же отчетливо видела я за спиной ямщика его селедочную жену, немного похожую на актера Вицина, - длинную, костлявую, с желтоватым вытянутым лицом... И вот теперь мучает меня вопрос. Люди добрые, померещилась мне эта селедка или именно о ней поет в фильме поэт Соев?

Большой свет пустыни

(Окончание, начало здесь и здесь.)

Давно уже пора закончить разговор о моей первой поездке в Израиль, которая случилась полгода назад. Но как, думала я, рассказать о том, что произвело на меня в этой стране наиболее сильное впечатление — о пустыне?

Пустыня — это же не только место такое странное, но и состояние. В пустыню можно уйти. В пустыне можно жить. То и другое можно делать, не вставая с дивана. Казалось бы, вот так открытие. Но ведь ничегошеньки не понимала про пустыню — до тех пор, пока не ступила на эту землю…

А сегодня почти случайно наткнулась на беседу с раввином Адином Штейнзальцем — одним из самых мудрых людей из ныне живущих. И сразу поняла — это то самое и есть. Пусть на этот раз мои скромные фотографии послужат иллюстрацией к его рассказу.

( Рассказ раввина с фотографиями. )

Время такое, странное. Не пишется. Зато хорошо читается. А всякие славные люди вовсе даже не молчат, а продолжают говорить о чем-то важном. Пусть эти ссылки поживут здесь.

_ea_
...люди не склонны давать другим людям права на ошибку.
Раньше я часто пыталась понять, злонамерен ли поступок или просто совершен по незнанию или недомыслию. Теперь я априори считаю совершенное ошибкой. Пока не будет доказано иное.
А ошибку возможно и даже легко простить.

muramur
...вещи, так задорно приобретаемые, потом всю жизнь будут напоминать нам, что она, эта жизнь, проходит. Чувства засаливаются, как обшивка белого некогда роскошного кресла, желания продавливаются, как матрац, здоровье затаптывается, как ковёр, красота перестаёт нравиться, как прошлогодние платья, дети вырастают и на их маленькие вещи больно смотреть, мамины чашки бьются, любимые вилки куда-то деваются, возможно, их крадут лучшие друзья...

quod_sciam
Иногда достаточно просто позвонить — с городского, с одолженного, из кафе, — чтобы от ваших любимых не пахло горелой изоляцией, чтобы они не висели на потолке, заглатывая разрывающееся сердце. Всего лишь позвонить, чтобы они не умирали бесконечно до смерти, как тот шекспировский трус, потому что в любви мы делаемся уязвимы, миру проще всего достать нас через тех, кого мы любим.

Иерусалим, Галилея

(Продолжение, начало здесь)

«...Ну, уж тебе-то иерусалимский синдром не грозит», - усмехнулся старый друг, провожая меня в шесть утра на экскурсионный автобус. И рассказал о том, что в Иерусалиме существует специальный психоневрологический центр, превратившийся в прибежище для туристов, не выдержавших первого свидания с Городом.


Вообще-то соображаю я довольно быстро. Но почему-то в тот день несомненность моего присутствия в Святом городе доходила до меня как до жирафа. ( Что было дальше. )

Долго не могла понять, как начать разговор об Израиле, потому что говорить об этой стране отстраненно я не могу; а если не отстраненно, то получается объяснение в любви.

Израиль изо всех сил притворяется обычной современной страной. Но только на первый взгляд молодые израильтяне ничем не отличаются от своих американских сверстников, березки на севере - от своих российских или канадских сестер, а Тель-Авив или Хайфа - от любого другого южного курортного города. Сколько бы Израиль ни пытался быть или казаться похожим на другие страны, у него ничего не получается. Слишком уж особая эта земля...

Здесь есть Цфат - удивительный, как бы светящийся изнутри городок в горах, где на усталую душу снисходит небывалый покой, где так легко дышится... Здесь под твоими ногами лежат древние камни Иерусалима, по которым толпами ходили пророки; а прикоснувшись к Западной стене, перестаешь чувствовать свою оставленность… Здесь можно пройти по Via Dolorosa – повторить путь Иисуса, который нес свой крест на Голгофу; спуститься под крики муэдзина с Масличной горы; омыть ноги в водах медленной зеленой реки, которая зовется Иордан. Здесь дует странный ветер хамсин, приносящий из Аравийской пустыни песок и пыль и вселяющий в души беспокойство... Здесь есть два моря, не похожие на другие моря: в одном вода живая, а в другом мертвая. Здесь можно затеряться в пустыне, этом рае для отшельника, и увидеть наяву пейзажи совершенно библейские - скалистые горы, лунные кратеры, потаенные пещеры, в которых до сих пор обитают духи пустыни, цветущие оазисы, каньоны с отвесными стенами, русла высохших рек... Эти горы, эти каньоны помнят еще Авраама, Исаака и Яакова; в этих пещерах царь Давид скрывался от преследований царя Шауля. Здесь среди пустынных дюн стоят палатки бедуинов, для которых время остановилось много веков назад, а вдоль шоссе бродят верблюды и доверчиво улыбаются проезжающим…

( Вот такой я увидела эту страну. )

Окончание, начало здесь

До сих пор мы с вами гуляли по левому берегу Влтавы, ну а на правом...

Историю об искусственном человеке, который был создан из глины, и в которого силой колдовства вдохнул жизнь ребе Лёв, рассказывают всем туристам, попадающим в еврейский квартал Праги (эту часть города еще называют Йозефов). Что же правда, а что вымысел в легенде о пражском Големе? Существовал ли он на самом деле? Этого мы, конечно, никогда не узнаем, да и не надо – легенда есть легенда, - но сам Йозефов достаточно интересен для того, чтобы рассказать о нем более подробно.
( Правый берег Влтавы. Еврейский город и другое )

(цветаевская Прага здесь)

Прага из тех городов, которые полюбить особенно легко. Каждый находит в нем что-то свое. Кому-то нравятся пышные, прекрасно сохранившиеся соборы и статуи; кому-то - широкие проспекты, светлые нарядные дома, роскошные магазины; кому-то – тихие романтические уголки, живописные узкие улочки…

( Левый берег Влтавы )

Прогулка по цветаевским местам в Праге

Однажды в студенческие годы я переписала от руки «Поэму Горы» и «Поэму Конца» (сборник был библиотечный и на руки не выдавался) и вскоре заметила, что знакомые слова звучат немного иначе... как будто все это происходило со мной. Так вошла в мою жизнь Прага.

Давайте прогуляемся по этому городу вслед за теми многими, кто делал это до меня ( цветаевская Прага )

Crosspost tsvetaeva

Человек, у которого свой скелет в шкафу (а много ли таких, у которых его нет?), гораздо охотнее любого другого сунет нос в шкаф соседа. Одержимый болезненной или преступной страстью, он не бросит камень в такого же одержимого, пусть даже того терзают совсем другие демоны.

Многообразие скелетов в шкафах радует (и неплохо кормит!) психиатров и писателей, изучивших содержимое собственных шкафов с удовольствием для себя и с толком для карьеры. А еще оно радует нас, читателей, для которых отличие от других давно уже стало литературной нормой, если не нормой жизни. Я говорю сейчас не о почтенных гражданах, которые уверены, что настоящий писатель – это учитель морали и проповедник нравственности, и которые брезгливо морщатся, когда слышат о Коллекционере, мистере Гумберте, Парфюмере, Анатоме, Пианистке... Нет, речь идет все о тех же неутомимых читателях-исследователях, которые, заглянув в чужой шкаф и увидев там нечто невообразимое, весело восклицают: это невкусно, но любопытно!

И еще. В жизни авторы этих книг, конечно же, не были безумцами, соблазняющими детей и убивающими молоденьких женщин. А только так ли уж безобидны вот такие их – и наши – фантазии? Все эти более или менее успешные попытки подобрать ключ к нашему личному аду? Не наплодили ли мы все сообща жутких чудовищ, которые продолжают жить рядом с нами и уже, в свою очередь, сами влияют на этот мир, меняют его – разумеется, не к лучшему? И можно ли остановить этот круговорот – или уже только вместе с жизнью?

Это традиционный пост-копилка для тех, кто захочет меня поздравить.
А тем, кто захочет не только поздравить, но еще и поиграть со мной, предлагаю свою любимую игру в ассоциации.
Для разнообразия поговорим обо мне, не возражаете? Иногда любопытно, знаете ли, услышать о себе что-нибудь новенькое :)
Вопрос не слишком оригинальный: если бы я была
1) животным;
2) растением;
3) природным явлением;
4) местом на земле;
5) литературным персонажем,
то каким именно?

Когда мне сказали – а к тому моменту я жила в Нью-Йорке всего три месяца, – и когда ко мне вернулась способность соображать, поняла смешную вещь: что на самом деле ехала сюда только затем чтобы услышать Бродского. Это показалось мне вдруг единственным осмысленным занятием в безумии моего поспешного, вынужденного и бесполезного (потому что спасти человека, ради которого все это затевалось, было уже невозможно, и я об этом знала) отъезда. В Америку к Бродскому! Нет, не приближаться – просто послушать… услышать. Других дел у меня в этой стране не было. И вот… опоздала. Впервые увидела его уже мертвым, попрощалась с ним, хотя бы это.

И все равно одинаково странно думать как о том, что такой поэт еще совсем недавно бродил по этим самым улицам (нью-йоркским, венецианским), сидел в этом самом кафе во-о-н за тем столиком у окна, так и о том, что его никогда уже не встретить на привычном месте. Даже достоверность физического ухода, каждый раз заново подтверждаемая возвращениями на остров Сан-Микеле, помогает мало: магическая реальность его стихов создает ощущение постоянного присутствия этого человека в твоей жизни. «Следует быть благодарным судьбе за то, что она свела тебя с этой реальностью, за обилие даров, тем более бесценных, что они не были предназначены ни для кого конкретно», как сказал И. А. Бродский о другом поэте, У. Х. Одене.

Читая некоторые книги – Лидии Гинзбург, например, или Надежды Мандельштам, – соприкасаешься с чужой благородной душой и невольно меняешься сам, как будто выпрямляешь спину... Еще лучше, если человек, рядом с которым постоянно ощущаешь необходимость безупречной осанки, находится в одном с тобой времени-пространстве – или виртуальном пространстве, на худой конец.

И вот оказывается, что здесь, в Живом журнале, тихо живут и пишут люди того же масштаба, той же степени настоящести. Вообще я очень редко даю ссылки на чужие посты – вечно это не укладывается в формат моего журнала. Но вот теперь чувствую себя кладоискателем, который откопал, вытащил на свет спрятанные драгоценности, любовно их перебирает, рассматривает со всех сторон и… что дальше? Промолчать, не поделиться было бы просто грешно – и несправедливо по отношению к старым друзьям-френдам, для которых эти сокровища и предназначены. Сокровища не чужие, впрочем, а наши собственные, потому что никто никогда не подарит нам то, чего у нас не было изначально. Так что ничего страшного, если кому-то из вас мои драгоценности покажутся обыкновенным пересыпаемым ладонями песком. (Тоже не худший дар, только предназначен не для всех.)

Название «Голоса» я не случайно позаимствовала у jedynka, не написавшей в декабре ни слова (частично по моей вине... простите, Соня!), но тоже относящейся к тем редким и прекрасным людям, о которых мне захотелось поговорить сегодня. По крайней мере, часто именно ее молчаливое присутствие где-то там, за морями-океанами, заставляет меня держать спину.
( Здесь лежат те самые сокровища… )

Рояль дрожащий пену с губ оближет.
Тебя сорвет, подкосит этот бред.
Ты скажешь: — милый! — Нет,— вскричу я,— нет!
При музыке?! — Но можно ли быть ближе,
Чем в полутьме, аккорды, как дневник,
Меча в камин комплектами, погодно?
О пониманье дивное, кивни,
Кивни, и изумишься! — ты свободна.
(Б. П.)

«Все утра мира» (All the Mornings of the World) - медленное и прекрасное кино о музыке.