Natalya (natashkinus) wrote,
Natalya
natashkinus

  • Music:

Мои друзья - 1

Да будем мы к своим друзьям пристрастны,
да будем думать, что они прекрасны...

Б. Ахмадулина

Давно собиралась представить вам, дорогие френды, своих пишущих друзей. Сегодня хочу рассказать об одном из них - Владимире Гржонко - нью-йоркском писателе, журналисте, скульпторе, дизайнере и просто очень хорошем и талантливом во всех своих проявлениях человеке. Опуская многие биографические подробности и детали, скажу лишь, что этот человек с детства любил читать, и в этом смысле мало изменился. Свой первый рассказ написал в шесть лет. Потом началась обычная жизнь. В тридцать Володя приехал в Нью-Йорк, который поначалу принял его неласково. Пришлось поработать таксистом, мальчиком на побегушках в магазине, заправщиком на бензозаправках… И только спустя десять лет, то есть тогда, когда ему исполнилось сорок, он почувствовал, что пора заняться делом. Сел и написал роман. Потом – второй, третий... Эти книги были изданы в России: “The House” в издательстве «Лимбус Пресс» в 2003 г., «Свадьба» - в 2004 г. в издательстве «Амфора» и (это позднее добавление к старому посту!) «Дверной проем для бабочки» в 2007 г. в издательстве «Флюид». В 2008 году «Лениздат» в сборнике «Городу & миру» опубликовал пять его рассказов. На все это можно взглянуть, например, на сайте автора: http://grjonko.com. Сейчас Володя работает над очередным романом, ну а мне бы хотелось предложить вашему вниманию несколько его рассказов и отрывок из третьего романа - вернее, вступление к нему.


ПРЕЛЮДИЯ


В тот день мисс Оффенбах неторопливо прогуливалась по Центральному парку, предаваясь приятным размышлениям. В этот послеполуденный час парк казался относительно безлюдным, но прохожих было вполне достаточно, чтобы мисс Оффенбах не чувствовала себя одиноко и неуютно. Она всегда гуляла в парке в это время суток. Мисс Оффенбах прошла по центральной аллее и спустилась по ступенькам к озеру - конечной цели своей прогулки - чтобы, как обычно, понаблюдать за двумя забавными белыми лебедями. Мисс Оффенбах, следуя правилам, лебедей никогда не кормила, но они все равно всегда подплывали. Лебедь, которого мисс Оффенбах определила как мужскую особь и называла Карлом, обычно косил в ее сторону маленьким пуговичным глазом, сразу же начинал поводить своей длинной шеей, будто рукой, и совсем не по-лебединому многозначительно покряхтывать. Мисс Оффенбах находила в этих движениях самца-лебедя что-то неприличное - какой-то двусмысленный подтекст, не подобающий в обращении к незамужней даме. Тем более, что к лебедю тут же присоединялась его подруга, названная мисс Оффенбах Кларой, и старалась оттеснить самца от кромки берега. А если это не удавалось, то она, с совершенно неприкрытой злобой, начинала клевать отражение мисс Оффенбах в зеленоватой воде. Отражение становилось каким-то неряшливым, опасно нечетким, можно сказать, даже вульгарным. Однажды мисс Оффенбах увидела себя в воде не совсем одетой, чуть ли не голой, бесстыдно двигавшей бедрами, и она поспешно отпрянула в сторону, поправляя блузку и отвороты жакета. И еще ей тогда показалось, что ревнивая Клара удовлетворено и радостно посмотрела на нее и захлопала крыльями, окончательно разбивая неприличную картинку на тысячу мелких брызг-осколков.

Но все равно мисс Оффенбах часто навещала лебедей - если позволяла погода: в глубине души она была польщена и поведением Карла, и ревностью злой Клары. Мисс Оффенбах даже сама не могла бы сказать, кому из этой занятной парочки она симпатизирует больше. Конечно, для Карла, как особи мужского пола, вполне естественно проявить интерес к женщине. Но и лебедиха Клара была совершенно вправе негодовать и, возможно, даже наказывать беспутного друга за легкомыслие. Разумеется, мисс Оффенбах и сама была приличной девушкой, и поэтому ничего такого Карлу никогда бы не позволила. Нет, ну конечно, все это несерьезно и даже забавно. И никак не более! Но то, как встречала ее лебедиха Клара, как била по воде красноватым клювом, странным образом вовлекало мисс Оффенбах в мир этих красивых и независимых птиц...

Сегодня ей показалось, что кривляния лебедя Карла стали совсем уже неприличными и похожими на приглашение. Может быть и потому еще, что лебедиха Клара куда-то запропастилась - и так и не появилась. А лебедь Карл совсем распоясался: делал шеей откровенные движения и привставал в мелкой воде, окуная трепещущий хвост и выгибая грудь.

К счастью, на площади не было ни души, хотя, конечно, мисс Оффенбах все равно ужасно смутилась. Забыв о здравомыслии и едва не замочив ботиночки, она шагнула вперед, желая только одного – пнуть наглого Карла и, таким образом, усовестить. Но в тот момент, когда она уже почти дотянулась до него рукой, подлый Карл вдруг сам ринулся на мисс Оффенбах. От неожиданности она очень испугалась, резко выпрямилась и попыталась отступить назад. Но не успела. Лебедь Карл налетел на нее, сверкнул глазом и, изогнув в последний раз шею, изо всех сил клюнул мисс Оффенбах прямо между ног! От ужаса она, наверное, потеряла сознание. Иначе как объяснить то, что сразу вслед за пронзительной болью мисс Оффенбах почувствовала где-то внутри себя короткий толчок, потом еще один… А потом началось что-то совсем уж невероятное, что никакими приличными словами и описать невозможно. Ей почудилось, что она - лебедиха Клара и летит, под неведомо откуда взявшуюся быструю и легкую музыку, высоко над землей, и потом вдруг падает, и все обрывается внутри, а музыка падает вместе с ней… Все это длилось и длилось, хотя мисс Оффенбах уже понимала, что никуда не летит, а так и стоит у воды, с трясущимися коленками и влажным лбом. И лебедь успел куда-то спрятаться. Но музыка все звучала и звучала. Быстрая, до дрожи щекотная мелодия... А-а, - подумала мисс Оффенбах, - а-а-а! Она вдруг почувствовала себя почти невесомой, как будто этот мерзавец Карл разбил внутри ее тела какую-то привычную чугунную тяжесть. И только когда ноги окончательно замерзли, и мисс Оффенбах сделала шаг назад, она сообразила, что музыка существует не вообще в пространстве, как казалось раньше, а действительно звучит где-то за ее спиной. Мисс Оффенбах медленно обернулась.

В самом центре площади, у неработавшего фонтана, не обращая внимания на отсутствие слушателей, играл на скрипке странно одетый молодой человек. Как водится, у его ног лежал раскрытый скрипичный футляр, где под неярким солнцем жалко поблескивало несколько монет. Именно его музыку и слышала бедная мисс Оффенбах! Одинокий, но сильный звук скрипки наполнял пустое блюдце небольшой площади. Во всяком случае, именно так показалось мисс Оффенбах. Она растерянно шагнула поближе к музыканту, поймав себя на мысли, что если музыка оборвется, то вместе с ней исчезнет и это блаженное состояние легкости, а разбитый чугун вернется на прежнее место.

Стыдно признаться, но до этого момента музыка не играла в жизни мисс Оффенбах совсем никакой роли. Она, конечно, слышала популярные мелодии, несколько раз была в опере и все же к музыке оставалась достаточно равнодушной. Из-за полного отсутствия музыкального слуха все мелодии казались ей похожими одна на другую. Когда же ее спрашивали, какую музыку она предпочитает, то она, улыбаясь, отвечала, что - тихую. Она действительно не любила громких звуков.

Подойдя к музыканту поближе, мисс Оффенбах разглядела потертую бархатную курточку, из-под которой выглядывали желтоватые кружева жабо, короткие до колен штаны, белые несвежие чулки и какие-то почти женские остроносые туфли. На голову был надет белый свалявшийся парик с косичкой. Что только не придумают, чтобы заработать, - жалостливо вздохнула мисс Оффенбах. И почувствовала себя неловко. Обычно, отправляясь на прогулку, она из предосторожности не брала с собой сумочку и, следовательно, не могла сейчас положить в футляр несчастного скрипача даже мелкую монету.

Музыкант, не прекращая играть, вдруг посмотрел прямо в глаза мисс Оффенбах. Она совсем смутилась - щеки ее горели под слоем пудры, - но почувствовала, что уйти не может . Это было бы очень невежливо - оставить его на круглой площади у фонтана совсем в одиночестве.

А музыкант легкомысленно улыбнулся, подбородком поправил скрипку и заиграл что-то новое, неожиданно медленное и грустное. Мисс Оффенбах, к своему удивлению, продолжала стоять и слушать, понимая, что теперь скрипач играет для нее. Она даже забыла про нелепость ситуации - про то, что застыла с глупой улыбкой на лице прямо напротив этого молодого мужчины. Наконец музыка закончилась, скрипач расслабленно опустил инструмент, рукой со смычком потер подбородок и весело рассмеялся.

- Любите Моцарта? – просто, будто у старой знакомой, спросил он. Мисс Оффенбах растерялась: она не помнила, кто такой Моцарт. Наверняка речь шла о композиторе, но ведь могло оказаться, что так звали и самого парня. Она неопределенно кивнула. Музыкант перестал улыбаться, хмыкнул и поправил сбившееся набок жабо.

- Я теперь редко играю для публики. Особенно на улицах. Почти никогда. Кому сегодня нужен Моцарт? Но здесь, на площади, замечательная акустика… Мне и захотелось сыграть для себя - а теперь вот, случайно, и для вас…

Мисс Оффенбах вдруг почудилось, что музыкант совсем не молод и не весел, а, наоборот, очень стар, грустен и темен лицом. Она еще больше пожалела бедного скрипача и представила его голодным и больным. От сочувствия ей даже захотелось дотронуться до рукава его нелепой курточки. Обычно трезвая и здравомыслящая, сейчас мисс Оффенбах сама себя не узнавала: такой трепетной, как будто раскинувшей чуткие лебединные крылья над площадью и озером, показалась ей собственная душа.

- Вот вы, вы меня понимаете, - горько сказал музыкант, и мисс Оффенбах почувствовала, что и действительно понимает его. И это тоже было очень непривычно, потому что она совсем не понимала мужчин, да еще таких –нелепо одетых уличных музыкантов.

- А жена у меня, - опять улыбнулся скрипач, - только и делает, что стирает… Все время стирает... Зачем? Не знаю. И зачем она мне, тоже не знаю. Знаю только, что каждая женщина - нота…

Мисс Оффенбах представила себе жену музыканта похожей на лебедиху Клару, которая плавает в ванне, полной мыльной пены. И это почему-то не показалось ей странным. А музыкант стал рассказывать и вовсе непонятное - про чей-то дар, тяжкий и сладкий, про струны, уходящие в небо, про настоящую музыку, не слышную обычным ухом… Удивительно: мисс Оффенбах, хотя и не понимала ничего, но ясно видела все то, о чем он говорил! Наконец музыкант вздохнул, прижал подбородком скрипку, закрыл глаза и снова заиграл. И душа мисс Оффенбах еще шире раскинула крылья, топорща перья-ощущения. Ей даже захотелось, чтобы проклятый лебедь еще раз клюнул ее. Тогда она, наверное, полетела бы снова. Туда, где, по словам музыканта, день соединяется с ночью нитями струн с подвешенными на них нотами-человечками - нитями, по которым свет – Великий дар дня - переливается в предназначенный для этого Сосуд ночи… Это было так непонятно, но так красиво!

Он играл еще долго, временами открывая глаза - как будто для того, чтобы убедиться: мисс Оффенбах все еще здесь, все еще слушает его. И она слушала - и думала о том, что все в этом мире устроено именно так: самое постыдное и нелепое – вроде удара-клевка гадкого лебедя - неожиданно может оказаться самым прекрасным... И уже без стеснения смотрела на музыканта.

Ночь для мисс Оффенбах прошла совершенно отвратительно, чего никогда раньше не случалось в ее размеренной жизни. Сильно ныло внизу живота: она даже подозревала синяк или ссадину, но взглянуть отчего-то не решилась. Вдобавок, в полусне, у нее возникло ужасное чувство чего-то недополученного или безнадежно упущенного. Почему-то виноваты в этом были и лебедиха Клара, и все время занятая стиркой жена музыканта. Мисс Оффенбах поняла, что днем ушла из парка слишком поспешно, и от этого душа ее уронила бессильно свои лебединые крылья… К рассвету она не выдержала, оделась и, поражаясь собственной отчаянности, отправилась в парк, к озеру. Пусть это сумасшествие, да, но имеет же она право хоть на один невероятный поступок в жизни? Иначе может быть поздно...

У самой воды было уже почти совсем светло. Мисс Оффенбах сразу увидела лебедей, дремлющих в камышах неподалеку. Она тихонько подкралась поближе, сняла обувь и осторожно ступила в холодную утреннюю воду. Когда вода была ей почти по колено, а до лебедей оставалась пара шагов, Карл и Клара одновременно вздрогнули, вытянули из-под крыльев змеиные шеи и, не двигаясь, уставились на нее колючими глазками. Мисс Оффенбах робкой рукой раздвинула жидкие камышины, наклонилась и тоже неподвижно смотрела на птиц. Взгляд лебедя Карла был сонным, но, кажется, он приятно удивился и даже восторжествовал. Лебедиха Клара следила за ней настороженно и недобро. А когда мисс Оффенбах решилась сделать еще один шаг, то шея Клары дрогнула, изогнулась, темный клюв приоткрылся, и мисс Оффенбах услышала тихое противное шипение.

- Клара, - шепотом сказала мисс Оффенбах, - я же совсем не за этим пришла. Я пришла к тебе, глупая ревнивица.

Она покосилась на настороженного Карла, снова вспомнила летящую томительную музыку, скрипача, его лебедеподобную жену, тяжело вздохнула и потянулась погладить Клару. Но злая птица выскользнула из-под ладони и небольно, но совершенно издевательски ущипнула мисс Оффенбах за руку.

- Ай, - погромче сказала мисс Оффенбах, - ты же стирать должна, а не кусаться. Может, потому у музыканта грязный камзол, что ты кусаешься, а не стираешь? Он же гений, у него дар… Мне бы твои крылья!

Тут лебедь Карл оживился, с довольным видом подобрался поближе к мисс Оффенбах и коротко крякнул. От его голоса у мисс Оффенбах опять заныло укушенное днем место, но она не обратила на это никакого внимания.

- Я – тоже нота, - упрямо сказала она, глядя на лебедиху Клару, - и тоже хочу увидеть эти струны, связывающие день с ночью. Понимаешь? Я, наверное, замечательная нота. Только раньше об этом не знала. И теперь мне тоже нужна струна. За этим я и пришла.

- На-ш-ш-лась тут! – прошипела ей в ответ Клара-жена и снова, уже больнее, ущипнула мисс Оффенбах. – Ух-ходи! Ух-ходи, давай!

Мисс Оффенбах стало очень обидно. Она наклонилась к Кларе, но тут лебедь Карл не выдержал, гоготнул и, неожиданно толкнув мисс Оффенбах, опрокинул ее на спину в мутную от тины воду. Руки мисс Оффенбах в поисках опоры глубоко, по локоть, ушли в липкий ил, а лебедь Карл воспользовался этим и стал сильно, как накануне, бить ее клювом между ног. Но сейчас, когда не было никакой музыки, а была мгновенно намокшая юбка, совсем не защищавшая от ударов, мисс Оффенбах почувствовала, что вот-вот умрет от боли, холода и унижения. И все же успела заметить, что красные глазки жены-лебедихи смотрят на нее с жадным, безжалостным любопытством. Мисс Оффенбах кое-как умудрилась оттолкнуться от дна и, с усилием, рывком подняться на колени. Увлекшийся лебедь Карл даже не заметил этого, и мисс Оффенбах удалось схватить его черной от ила рукой за белую прохладную шею, прямо под клювом - так крепко, что она почувствовала, как неистовствует горячая жилка.

- Ещ-щ-ще бы! – прошипела лебедиха, злобно посмотрела на извивающегося Карла и тоже бросилась на мисс Оффенбах. Вторая лебединая шея оказалась безнадежно запачканной черным илом. Обе птицы забились, захрипели и, ударяя мисс Оффенбах сильными крыльями, забрызгали грязной водой лицо. Эти крылья ужасно мучали ее, заставляли еще сильнее сжимать тонкие хрупкие шейки, напоминавшие сейчас натянутые, трепещущие, столь вожделенные и ненавидимые ею струны. Потому что не было у мисс Оффенбах ни крыльев, ни струн, ни сосуда, ни света. Потому что сама она, оказывается, - всего-навсего глухая, ненужная, несыгранная нота… И мисс Оффенбах заплакала. Наверное, впервые в жизни.

…Когда лебеди перестали биться, мисс Оффенбах с ужасом обнаружила, что белые птицы стали черными. А-а, - беззвучно закричала мисс Оффенбах, - а-а-а! Она выпустила из рук обмягшие неживые шеи, и лебеди неуклюже опрокинулись набок. Мисс Оффенбах передернуло, и она медленно, все время оглядываясь на нелепо замерших птиц, поползла через камыши на берег.


МЕНПЕТ


Сигизмунду с любовью


На обед мне принесли дюжину свежих устриц с терпким белым вином, потом великолепный бифштекс с кровью и луком по-ирландски, а напоследок – профитроли, политые горячим шоколадом, и рюмку приторного портвейна. Сигара почему-то показалась мне сегодня совсем невкусной, и я уже собрался было возмутиться, но потом подумал, что проще просто бросить ее на пол и закурить обычную сигарету. Все равно вечером, когда вернутся Питер и Зигги, прислуга, как обычно, нажалуется на меня. Зигги закроется в спальне и будет плакать, а Питер – растерянно поглядывать в мою сторону, делая вид, что смотрит телевизор...

До сих пор не понимаю, почему эту красивую нестарую женщину называют собачьей кличкой. За все это время так и не удосужился спросить Питера, как ее зовут на самом деле… А со слугами давно уже не разговариваю. Ведь им кажется, что именно я жалок и достоин презрения... Идиоты! Сначала я попытался было что-то объяснить этому старому маразматику, который прислуживает за обедом, но быстро понял, что это бесполезно. Даже справка о моей полной вменяемости, которую он нашел в кабинете у Питера, не изменила отношения ко мне слуг. Странно, по логике вещей, они скорее должны были ненавидеть и презирать хозяев… Ну и пусть! Ведь через два дня меня здесь не будет. Если, конечно, я не решусь продлить контракт.

Прошлой ночью мне почему-то приснилось, что я маленькая серая птаха, бьющая жалким клювом в тяжелые чугунные брусья... Вот ведь глупость! Видимо, какая-то взбунтовавшаяся молекула в моем мозгу, ретивая клеточка серого вещества, решила напомнить, кто я и что тут делаю. Клеточка, старающаяся вырваться из клетки... Хотя все чаще мне представляется, что мир вокруг и есть вывернутая наизнанку клетка, а я, огражденный со всех сторон, живу как раз в том единственном пространстве, которое только и можно считать свободой... Проснувшись, я так смеялся, что одна из этих вечно снующих по комнатам горничных попыталась накрыть меня большим цветастым платком. По-видимому, это невежественное, вечно испуганное существо искренне считает меня чем-то вроде попугая. Мне весело наблюдать за тем, как она всякий раз поражается, когда я приветствую ее, спрашивая, как дела.

Сегодня пятница, следовательно, после ужина слуги исчезнут до понедельника, и утром завтрак будет готовить сама Зигги. Поэтому я собираюсь капризничать всю субботу, а в воскресенье мне закажут завтрак из какого-нибудь ресторана. Правда, после ресторанной пищи мне трудно спать: Зигги наотрез отказывается добавлять туда успокоительные таблетки, а мне, после их обычных субботних игр на ковре в гостиной, хочется просто взвыть и вырваться на волю раньше времени. Но десять миллионов долларов – это существенный аргумент в моем споре с самим собой. К тому же Питер и Зигги – славные ребята и относятся ко мне даже лучше, чем это предусмотрено контрактом. Иногда мне кажется, что Зигги за три года всерьез привязалась ко мне...

Честно говоря, когда я прочел маленькое объявление в Village Voice, то и представить себе не мог, что из всего этого получится. И если бы не отчаянная ситуация – жена, бросившая меня как ненужную тряпку, полное отсутствие работы, друзей и денег... Десять миллионов были перечислены на мой счет сразу же после подписания контракта – я специально позвонил в свой банк, чтобы удостовериться.

Когда у меня портится настроение – а в последнее время это случается довольно часто – я ухожу в отгороженную часть клетки, сажусь на унитаз и уныло смотрю в пол. Времена, когда я скрашивал одиночество размышлениями о том, что сделаю со своими миллионами, давно прошли. За эти три года я придумал все, что только возможно, и мысли о том, что я теперь богат, больше не вызывали восторгов. Одно время Зигги очень волновалась из-за этих приступов тоски и чуть ли не еженедельно приглашала врача – видимо, боялась, что постоянный прием транквилизаторов может сказаться на моем здоровье. Однажды она разбудила меня ночью и сказала, что если хочу, то могу прогуливаться по дому. Разумеется, пока Питер в командировке...

Я – домашнее животное или «менпет», как это теперь называется. По крайней мере – до истечения срока контракта. Все это время – три года – я прекрасно питался, читал книги и смотрел телевизор, мне вылечили больные зубы и избавили от необходимости носить очки или контактные линзы. В принципе мне здесь даже нравится... Еще лет двадцать назад никому бы и в голову не пришло держать у себя дома в качестве говорящего зверька человека. Зигги рассказывала, что до меня у них жили две кошки и игуана. Может быть, поэтому дура-горничная поначалу украдкой швыряла в меня хлебными корками и шкурками от колбасы. В какой-то момент я поймал себя на том, что всерьез начинаю относиться к окружающим меня людям, как к обезьянам в огромном вольере. Ко всем, даже к Питеру и Зигги...

Ужин был отвратительным. Я же миллион раз просил не подавать мне брокколи на пару и красную икру – терпеть не могу ни того, ни другого! По мнению Зигги, я просто капризничал. Но сама она тоже дергается и нервничает: утром они подсунули мне новый контракт, и теперь в моей воле либо подписать его, либо порвать на мелкие кусочки. От нечего делать я внимательно изучил эту многостраничную бумажку. Пункт 33-й гласил: в силу целого ряда причин нежелательно подвергать здоровье менпета риску, связанному с приемом транквилизаторов. Поэтому при подписании контракта на второй срок рекомендуется произвести кастрацию... В этом случае сумма вознаграждения увеличивается вдвое. Вот сволочи!

Я выбросил остатки ужина прямо на ковер. Тот самый, на котором Зигги так любит отдаваться Питеру, когда дома никого нет. Никого, кроме меня… В субботу после завтрака я потребую принести блинчики с вареньем и взбитыми сливками и буду весь день лежать и смотреть телевизор – свою любимую «Сумеречную зону». Мне хорошо здесь. Разумеется, я выберу свободу, будь они прокляты!


ЗАДЕРЖАВШИЙСЯ ПОЕЗД


Пожилая сильно накрашенная барменша с не по возрасту глубоким вырезом на груди затянулась остатком сигареты, по-мужски скривилась от дыма и пододвинула мне стакан. В маленьком баре никого, кроме меня, не было, и это казалось странным. Ночь самая подходящая для хорошей выпивки! Стоило мне подумать об этом, как дверь распахнулась, впуская вместе с влажным холодным воздухом двух здоровенных детин в куртках и низко надвинутых на лоб капюшонах. Увидев направленный на меня пистолет, я даже не успел испугаться. Просто застыл, пытаясь уверить себя, что это происходит не со мной. Зато старуха-барменша как будто совсем не удивилась и весело рассмеялась. Но поразило меня даже не ее удивительное самообладание, а поведение бандитов: они застыли на месте, пристально глядя на старуху за стойкой, а потом стали медленно пятиться, как будто не в силах оторвать глаз от ее лица. И только у самой двери оживились и стремительно выскочили на улицу. Старуха, как ни в чем не бывало, закурила новую сигарету и снова рассмеялась…

Когда-то очень давно она услышала от приятеля, что человек, бесповоротно решивший покончить счеты с жизнью, напоследок просто обязан сделать что-то такое, чего он никогда раньше себе не позволял – что-нибудь из страшного и бесстыдного сна, в котором осуществляются самые тайные его желания. Или… Впрочем, у каждого свои фантазии. Хотя можно взглянуть на это дело и по-другому. Путешественник, не собирающийся никогда более возвращаться в этот провинциальный городок-жизнь, может позволить себе пренебречь всеми правилами игры. Если тебя уже ничто в этом мире не удерживает, то какая, в конце концов, разница?.. Ничего не страшно и можно неплохо поразвлечься... Тогда она была совсем еще молодой девушкой, которая дошла до последней степени одиночества и отчаяния...

Итак, решение было принято, и вот она стояла перед витриной какого-то магазина, размышляя, с чего бы начать. Хотелось сотворить нечто такое, о чем она и помыслить себе не могла, что оказалось бы той самой чертой, которая раз и навсегда отделит ее от остающихся здесь - такое, что прежде внушало ей самой только страх и отвращение…

Весенний вечер был по-зимнему холодным, но она так глубоко задумалась, что не замечала ни ледяного ветра, ни торопливых прохожих. И тут подвернулся этот похотливый толстяк. Они деловито пошли в парк. Потом он стыдливо, избегая смотреть в глаза, совал ей в руку свернутую вчетверо двадцатку. Даже в полутьме по его лицу было видно, что он торопится избавиться от нее как можно скорее. Неужели он понял, что она не профессионалка и испугался, что сейчас его может настигнуть взбешенный муж? Она встала, похлопала толстяка по затвердевшей холодной щеке и, сжимая деньги в руке, быстро пошла к выходу. Падения не получилось. Вернее, оно не принесло того острого ощущения свободы и отрешенности, которого она так жаждала.

Она медленно шла по Ист-Сайду, чуточку разочарованная, но преисполненная решимости и предвкушения, и раздумывала, что бы такое еще предпринять для того, чтобы как следует оттянуться напоследок. На глаза ей попалась мелочная лавка с разложенными перед входом газетами. В дверях топтался небритый хозяин-араб и нагловато-приветливо улыбался. Ладно, если падшей женщины из нее не получилось, повеселимся иначе! Она шагнула в лавку, почти оттолкнув слегка оторопевшего хозяина. Тот юркнул за прилавок, к кассе, да так и застыл с разинутым ртом. Конечно, никакого пистолета у нее не было, но араб, кажется, даже и не смотрел на два вытянутых пальца, которые она, не вынимая руки из кармана куртки, поднесла прямо к его посеревшему носу. Непонятно, что именно он прочитал в ее глазах, но только вдруг содрогнулся, клацнул крепкими зубами и сгорбился, как будто сразу усох. И тонкой изящной рукой открыл кассовый аппарат...

Денег оказалось неожиданно много. Так много, что пришлось запихнуть бумажки в коричневый пакет, услужливо протянутый хозяином лавки. Она двинулась дальше, держа пакет под мышкой. Происшествие показалось ей чуть более занятным, чем быстрый убогий разврат на скамейке, но все случилось уж слишком легко, быстро и буднично, так что ей почти не удалось поймать нужное ощущение. Ни страха, ни свиста в ушах, ни бубенцов... Поэтому, когда ее окликнул хриплый и бесцветный голос из подворотни, она с радостным нетерпением кинулась в темноту как в пропасть. Тусклая пыльная лампочка освещала маленький заброшенный дворик, за покосившимся заборчиком смутно угадывались унылые груды кирпича и застывшие остовы строительных механизмов. Четверо окруживших ее существ мало напоминали людей, только их глаза были наполнены тоскливой и жадной радостью предстоящего... Ну вот и все, подумала она, когда одно из этих существ протянуло к ней руку. Жесткие пальцы ухватили ее за локоть и нащупали пакет. Через несколько секунд все четверо рвали пакет друг у друга из рук, удивленно поглядывая то на нее, то на мятые долларовые бумажки. Потом, не сговариваясь, разом загоготали и исчезли за забором.

Она постояла, слушая, как затихают вдали их голоса, и вдруг почувствовала нарастающую в ее душе веселую ярость. Что еще можно сделать со своей отчаянной свободой, как насладиться последней отпущенной самой себе ночью?.. Ладно, подумала она, большой бессонный Город сам даст мне шанс, его не нужно специально искать. И уж тогда... Но до тех пор, пока она не узнает этого восторга освобождения, уходить из жизни просто глупо... Кроме того, загоревшись желанием сделать смерть самым большим удовольствием жизни, она как-то позабыла, почему так хотела умереть. Она медленно шла по ночной улице, со снисходительной жалостью разглядывая редких торопливых прохожих. Несчастные создания даже не подозревают, как смешны и нелепы они, остающиеся на этом Богом забытом полустанке, опутанные обязанностями и правилами, законами и собственными страхами... А ее поезд вот-вот тронется, унося ее в великую и бесконечную ночь полной свободы. Но только она сама решает, когда должен прозвучать прощальный гудок! А если так, то с этим можно и повременить...

...Старуха вытерла руки о несвежий фартук, побарабанила пальцами по стойке и развязно подмигнула мне. Что такое два сопляка-бандита для человека, который сорок лет смотрит на жизнь из окна готового к отправлению поезда?! Мелочь, пустяк... Да, ее поезд несколько подзадержался. Ну и что? Если вдуматься, четыре десятка лет – не такой уж большой срок...

Я встал и направился к выходу, чувствуя, что выпил лишнего, что в голове гудит, а земля уходит из-под ног. И вдруг содрогнулся от ужаса: показалось, что подо мной стучат колеса набирающего ход поезда.

За спиной беззаботно смеялась барменша…


МУЗЫКАНТ


Музыка не была его профессией. Если бы кто-нибудь догадался взять у него интервью, он, наверное, разговорился бы и признался, что музыка для него и профессия, и судьба, и стиль жизни. Но это было бы красивой неправдой. Когда он выпивал дешевого красного вина, и на него нападало желание рассказать кому-нибудь про свою музыку, рядом, как правило, не оказывалось никого, кто был бы способен оценить величие замысла.

Очень много лет назад он еще пытался объясниться с профессиональными композиторами, дирижерами, исполнителями… Он совсем не боялся, что идею украдут. Наоборот, он был бы счастлив, если бы хоть кто-то воспользовался ею, пусть даже и беззастенчиво ее позаимствовав. Он и вообще не считал ее своей. Но музыканты отмахивались от него и презрительно смеялись прямо в лицо. Один, уже очень известный, хотя и молодой, выслушал внимательно, почему-то побледнел и пообещал подумать. Он, правда, вскоре умер, бедный... Другой, бесконечно талантливый, но глухой и озлобленный старик, просто выставил его за дверь. Третий, гениальный скрипач, долго слушал, качая головой и потирая тонкими пальцами длинный горбатый нос, потом расхохотался и закричал, что все это происки каких-то сумасшедших монахов...

Позднее он понял, что никому ничего не нужно объяснять. Более того, он понял, что, пожалуй, ни один из великих с такой задачей и не справился бы. Было очевидно, что ему придется, как и прежде, воплощать свой замысел самому. К тому моменту он уже чувствовал, что ему это вполне по силам.

Но вначале... Ах, как он готовился к своему самому первому выступлению! К сожалению, эта подготовка отнимала почти все его время, не оставляя возможности заработать достаточно денег. А деньги, как это ни странно, были ему очень нужны для того, чтобы побывать во всех тех городах Азии, Европы и Америки, о которых он мечтал. Но дебют он решил сыграть в Иерусалиме – городе своего детства, в грязной и прекрасной маленькой столице большого мира. Он пришел туда пешком жарким весенним днем. И он сыграл этот город. О, как он сыграл этот город! Узенькие улочки звучали жалобно и звонко, как перетянутые струны; тонкий и заунывный звук отражался от глухих стен, вытекая на площади вместе с народом – подпевающим тревожным хором то ли радости, то ли смятения… Таинственный мотив древнего города.... Да, он сыграл Иерусалим! Эта музыка останется в человеческой памяти надолго...

Премьера была настолько удачной, что он долго не решался подступиться к что-то другому. Очень долго. Потом он случайно попал в Лисабон. Ему пришлось тщательно готовился, потому что это был другой город, и здесь нужна была совсем иная музыка. Кроме того, он не собирался задерживаться в Португалии: тогда он стремился во Францию – страну утонченных меломанов. Но он все-таки сыграл Лисабон. Сыграл его на пределе звучания, мощными тяжелыми аккордами. Конечно, ему было жаль людей, мечущихся по трясущейся, раскалывающейся земле, гибнущих под обломками еще недавно величественных зданий. А более всего было жаль, что никто, кроме него самого, так и не оценит грандиозную и трагическую симфонию Лисабона. Он плакал, когда завершал ее...

Потом была Франция. Он надолго задержался в Париже - гулком и чутком как арфа – и играл его утонченно, трогательно и печально. Басовая струна Сены подпевала в такт звону гильотинных ножей, грохоту рушащихся камней Бастилии, влетам и падениям мечущейся дирижерской палочки странных человеческих судеб. Величественный город звучал и звучал, от него было невозможно оторваться. Кстати, именно в Париже он приучился пить красное вино. Увы, всегда в одиночестве. Это было ужасно, что так и не нашелся ценитель, способный понять его музыку. Или хотя бы просто вслушаться. Без этого чуткого уха все его творчество казалось ненужным капризом, бессмысленным или полным значения завитком истории.

Его следующей страной стала Россия. Те несколько человек в Петербурге, которые смогли оценить красоту звучания и оригинальность замысла, не были музыкантами. Но он играл для них со страстью, которой сам в себе не ожидал. Ценители значительно кивали головами, прикрывали глаза и, казалось, погружались в музыку целиком, без остатка. Он даже не заметил, в какой момент они полностью растворились в ней и исчезли, так и не успев отдать должное его мастерству, не успев даже поделиться впечатлениями. Вдобавок он отравился отвратительным крепленым напитком, который в этой стране выдавали за красное вино. И ушел оттуда пешком, лесами, оставляя за собой массу брошенных стройных и глубоких звуков, постепенно превращающихся в тупые и унылые.

Только в Германии - стране почитаемых им музыкантов, где он удачно вплел в разрозненное шарканье швабр и щеток одинаковые ритмичные звуки ударов сапогов, его вдруг настигло известное любому творческому человеку ощущение, что не он создает музыку, а, скорее, она сама творит себя... Каждый из сыгранных им городов пустел, как филармонический зал после окончания концерта, и тонкая горечь неудовлетворенности подсказывала, что раз за разом с небольшими вариациями повторяется всё одна и та же трагическая симфония. Нужно было найти новое решение, нужно было выбрать правильный город и сыграть его совсем по-другому: радостно и легко. Да и хваленое немецкое пиво вызывало только раздражение и мучительную изжогу...

Он подался в Италию. Рим, на первый взгляд, был тем самым городом, в котором можно было создать что-то необычное и, возможно, веселое. Но… итальянское вино не уступало французскому и, добравшись до него, уже трудно было сосредоточиться на чем-то другом. Через некоторое время он вынужден был признать, что с Римом ничего не получится. Слишком яркое солнце, слишком дешевое вино, слишком велика усталость… И тут он вспомнил, что так никогда и не побывал в Америке. Нью-Йорк – новая столица мира, современный Вавилон! Новое тысячелетие он ознаменует выдающейся, неслыханной симфонией. Это будет совсем иная, новая музыка!..

…Старик пожевал тонкими губами, шумно глотнул из стакана и сощурил хмельные выцветшие глазки. Лысый, болезненно худой и почти безумный, он производил такое неприятное впечатление, что я незаметно отодвинулся. Но, в то же время, его фантастический рассказ завораживал. Завораживал настолько, что я почти поверил ему. Жуткая мысль заставила меня поежиться. В поздний час, в душном подвале недорогого ресторанчика этот пропитанный вином старик на секунду показался мне тем самым…

- А-а, вот вы о чем... - сказал он, поймав мой взгляд, и усмехнулся. - Не бойтесь, то была не моя музыка. А я… Вы даже не заметили, что я давно уже сыграл Нью-Йорк, сыграл именно так, как хотел - весело и нежно. Но почему-то никто этого не понял. Обидно… Если закажете еще вина, я расскажу вам, как когда-то играл Мессину…
Tags: друзья, книги
Subscribe

  • Одна из главных особенностей ума...

    На днях вспоминали Юрия Михайловича Лотмана. Ну как вспоминали? В который раз пыталась передать свои впечатления от его лекций. Да, мне повезло…

  • (no subject)

    Сколько нужно праведников, чтобы спасти город? Помните, Авраам просил ангела не уничтожать Содом? Если найдутся десять праведников, был ответ, город…

  • Борис Чичибабин. «Между родиной и небом»

    Еще один специальный выпуск «Сделано в NY»: Полина Брейтер рассказывает о своем давнем друге – прекрасном человеке, гражданском и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 32 comments

  • Одна из главных особенностей ума...

    На днях вспоминали Юрия Михайловича Лотмана. Ну как вспоминали? В который раз пыталась передать свои впечатления от его лекций. Да, мне повезло…

  • (no subject)

    Сколько нужно праведников, чтобы спасти город? Помните, Авраам просил ангела не уничтожать Содом? Если найдутся десять праведников, был ответ, город…

  • Борис Чичибабин. «Между родиной и небом»

    Еще один специальный выпуск «Сделано в NY»: Полина Брейтер рассказывает о своем давнем друге – прекрасном человеке, гражданском и…